Сталин и Прокофьев: смерть в один день. Холодное лето 1953-го. День смерти Сталина. Вождь всех трудящихся.

Как известно, 5 марта 1953-го года умер Иосиф Сталин. Кто-то считает его великим революционером, а также советским государственным, военным и партийным деятелем, кто-то – не менее великим тираном. Мы здесь не будем политизировать, оставив сей вопрос на обсуждение историкам и всему народу. Для современного читателя интереснее, что происходило в те дни, когда «вождь всех трудящихся» покинул сей мир.

Поэтому мы приводим главу из книги Ростислава Дубинского «Бурные аплодисменты: музыка в стране рабочих». Столь странное для русского уха название объясняется тем, что книга была издана на английском языке. Её оригинальное название – «Stormy Applause: Making Music in a Worker's State».

Эта книга – уже после эмиграции – была написана Дубинским в 1989 году. Напомним, что талантливый музыкант был основателем и первой скрипкой Квартета Бородина со дня основания коллектива в 1946-м году. Он оставался таковым до дня отъезда четы Дубинских из Советского Союза в 1976-м году. Увы, книга никогда не издавалась в России, хотя за рубежом её переиздавали неоднократно.

В книге показана ситуация через призму 2-х смертей – не только Сталина, но не менее великого композитора Прокофьева, ведь они умерли в один день. Однако, если о первом тогда говорила не только страна, но и весь мир, то о втором само собой замалчивалось. Что, мол, значит какой-то музыкант в сравнении с величайшим политиком! Возможно, и так для кого-то. Ведь Прокофьев «всего лишь» создавал красивую и добрую музыку, не занимаясь душегубством ради достижения грандиозных целей.

Атмосфера тех дней, действительно, была очень нервозная. В обществе воцарились ужас, паника, чувство неопределённости перед будущим. Попутно заметим, что подобные же настроения проявлялись в советском обществе ещё не раз: когда умер Ленин, а намного позже – генеральный секретарь компартии Советского Союза Л. Брежнев (хотя – в чуть в меньшей степени). Чувство фрустрации часто настигают людей в подобные моменты не только в нашей стране, но и за рубежом. Народу в такие моменты кажется, будто сейчас рухнет весь мир вместе с гибелью того, кто их возглавлял.

Но нет, остальной мир продолжает жить как ни в чём не бывало! Хотя, опять же, отметим, что в эпоху Сталина прожило не одно поколение; с его именем связывались практически все достижения социалистического государства – в индустрии, строительстве, искусстве и войне. Большинство советских людей настолько сжились» с образом «учителя всех народов», что даже не представляли, что он является обычным смертным человеком!.. С другой стороны, не будем забывать, что с кровавым усачём связаны мрачные страницы истории нашей страны: постоянные репрессии, безжалостные суды, уничтожение лучших людей в искусстве, писательстве, науке и военном деле… Страх за свою личную жизнь сковывал каждого члена того общества – никто не был защищён от произвола почти восточной деспотии. Возможно, именно такая противоречивость эмоций в душе народа и породила массовую истерию.

В книге приводится наглядный пример, как политика вмешивалась даже в классическую музыку. На одной из репетиций квартета возникли разногласия по поводу темпа мелодии. Никто не соглашался. И некий виолончелист произносит фразу: «Если бы мы только могли сыграть за товарища Сталина. Все сразу стало бы ясно!» Остальные музыканты затихли – им внезапно расхотелось смеяться, как замечает автор. А после он спрашивает: «Вы действительно думаете, что он знает правильные темпы этого конкретного квартета?» «Он знает все…» – торжественно сказал виолончелист.

***

СМЕРТЬ СТАЛИНА

Часть I

Шестого марта 1953-го года, в пять часов утра у меня дома зазвонил телефон. Соседи даже и не подумали подходить к телефону, зная, что им в такое время никто звонить не будет.

Я поднял трубку и услышал голос Александрова. — Ты знаешь почему я так рано звоню... — Что, произошло неизбежное? — Да. Замминистра Холодилин сам позвонил, нужен квартет. Я тебе дам знать, когда и где быть. Будь готов. Фрак и чёрный галстук. — Но у меня нет чёрного галстука. — Ну, найди какой-нибудь! Сам сделай. Я тебе скоро позвоню.

Через пять минут телефон зазвонил снова. На этот раз это был Берлинский. — Что будем играть? — Бетховен подойдёт, но... — Да, я понимаю. — Ты уже во фраке? — Да. Но у меня запонок нет. — Ещё и запонки нужны? Я не знал. — Нам нужно положить трубки. Они могут позвонить в любую минуту.

Александров позвонил сразу же, как я положил трубку. — Ты готов? Выходи прямо сейчас. Мы встречаемся в Доме Композиторов, а уже оттуда пойдём в Колонный Зал. — Почему в Доме Композиторов? — А, ты же ещё не знаешь... Умер Прокофьев. — О, Боже! Когда? — Прошлой ночью. В то же самое время. — Какой ужас... — Холодилин велел играть Чайковского. — Для кого? — Для обоих. — Нехорошо это, — сказал я, — Прокофьев не любил Чайковского. — Хочешь сам позвонить замминистру? И он повесил трубку.

На улицах было все ещё темно. Я пересёк Пушкинскую площадь и через боковые улицы вышел к Дому Композиторов. В холле Дома в кружок стояли несколько композиторов и курили. Я пожал всем руки. Все стулья в холле были сдвинуты к задней стенке и посреди помещения одиноко стоял закрытый гроб. К роялю на сцене был прислонён траурный венок. Вошёл Холодилин. — Поспешим, — сказал он, поглядев на часы. — Где квартет? Мы должны поторопится. А то потом не сможем добраться. Остальные члены квартета пришли вместе. — Уже невозможно пройти по центру города, — сказал Александров, — Придётся добираться в обход. — Приготовьте инструменты, — еще раз поторопил нас Холодилин, — Что вы будете играть? — Вы предложили Чайковского. — У нас ещё есть Бетховен, — встрял я. — Чайковский подойдёт, — ответил Холодилин, — Садитесь где хотите. Мы сразу начнём.

Венок уже положили на гроб Прокофьева. Все в зале, включая рабочих сцены, стояли молча. Холодилин кивнул нам, и мы заиграли медленную часть из второго квартета Чайковского. Мы сыграли где-то половину части, когда Холодилин остановил нас со словами: «Достаточно, ребята. Нам пора».

Улицы были заполнены людьми, двигающимися к центру города. На Пушкинской площади мы остановились из-за толпы, через которую уже не могли пробиться. — Ничего не поделаешь, — сказал Холодилин. — Давайте зайдём в Дом Связи, и я вызову милицию. Мы очень долго простояли около здания Дома, пока Холодилин бегал между улицей и телефоном. Наконец где-то двадцать милиционеров, все очень крупные и статные, появились рядом с нами. Мы вышли из нашего убежища и упёрлись в стену людей. Взяв друг другапод руки, милиционеры взяли нас в кольцо. Чуть отступив назад и разбежавшись, они стали проталкиваться через толпу.

Мы проходили несколько метров вперёд за раз и останавливались. Три самых больших милиционера стояли впереди кольца. «На счёт три!» — сказал один из них. «Раз, два, три!» — и три из них вклинились в толпу. Остальные поспешили вслед за ними, потянув нас за собой. Передняя тройка работала как машина, пол шага назад раз, «раз, два, три!», сильный рывок вперёд в толпу, пауза, затем снова полшага назад... По их лицам струился пот. Мы были крохотным островком среди кипящего человеческого моря. Крики и ругательства смешивались с единым, непрерывным рыком толпы. Несколько раз мы были сдавлены толпой почти до потери дыхания. Мы вцепились в наши инструменты, прижав их к нашим телам, и плыли через это течение людского моря.

В какой-то момент нас прижали к стене какого-то здания. Холодилин что-то кричал, но как мы ни старались, не могли расслышать что именно. Милиционеры за нашими спинами уперлись ногами в стену здания и буквально выдавили нас обратно в течение толпы. Теперь в клине, вгрызающемся в толпу впереди нас, было пять милиционеров. С боковых улиц ещё больше людей пытались влиться, вклиниться в основное людское месиво. Мы умудрились пересечь улицы Москвина и Станиславского. Нам оставалось пройти всего несколько кварталов. Милиционеры удвоили свои усилия... Внезапно всё стихло. Мы подошли к артистическому входу в Колонный Зал Дома Союзов. Я сел на пол, абсолютно без сил. Холодилин прислонился к стене, тяжело дыша. Он вытер лоб, посмотрел на нас и спросил: «Все живы? Тогда пошли». Мы вскарабкались вверх по длинной лестнице, ведущей в зал. Рядом со мной, прижимая руку груди, шёл композитор Михаил Раухвергер. — Вам плохо? — спросил я. — Нет-нет, все хорошо... Могу я опереться на Вашу руку? Какое несчастье! Подумать только, неделю назад мы вместе сидели за столом... — За столом? — спросил я изумленно. — Как это возможно? — Да, у него дома. Он показывал мне своё последнее сочинение... — А! Вы имеете в виду Прокофьева. А я подумал... — Нет-нет, конечно я имел в виду Прокофьева. Я хотел спросить Вас, почему Вы решили играть Чайковского? Я очень люблю Чайковского, но Прокофьев... Понимаете, у него был совсем другой вкус. — Я знаю. — ответил я. — Но нам велели это играть. — Даже на похоронах? — На похоронах, до них и после. — Понимаю. — ответил он и горько улыбнулся.

Государственный Оркестр уже находился на сцене, вместе дирижером Александром Гауком, который стоял на подиуме. Огромное количество музыкантов молча столпились за сценой. Холодилин залез на стул и осмотрелся вокруг поверх голов. — Где квартет? — громко спросил он.

Мы протиснулись через толпу. — Идите на сцену. Садитесь и смотрите на Гаука. Вы начнёте играть, как только оркестр закончит и продолжите до тех пор, пока оркестр Большого Театра не пойдёт на сцену. Потом я скажу вам, что делать дальше. Идите.

Читайте продолжение о смерти Сталина - часть II.

А также:

Как Сталинград стал Волгоградом.